- Антоша, пятая рюмка, это уже не лекарство!
                                                                                       - Да? А мне всё лучше и лучше…

                                                                                                                    Подслушанный разговор.

       Теплый день уже подходил к закату, когда я выбрался из низины на околицу. Несколько покосившихся домов, почерневшая баня и развалины каких-то сараюх – все, что осталось от некогда большой, в 37 дворов, деревни. Здесь несколько лет назад мой отец купил один из последних уцелевших домов, в нем и поселился. Я же периодически приезжал в гости. Место  это не просто тихое и уединенное, так о нем сказать язык не поворачивается, скорее "медвежий угол", забытый и Богом, и людьми. В конце 80-х здесь еще теплилась жизнь, о чем свидетельствовали пустые бутылки от спирта "Royal", а как развалился Союз, так последние людишки подались в город- кто к детям,  кто в общаги при заводах, а оставшиеся тихо спивались и умирали. Батя тогда стал первым гробовщиком в округе, правда, первым и единственным…
    Легкий ветерок гнал волны по морю лопуха и крапивы, прибой мерно накатывал на покосившийся серый забор, пустыми оконными проемами чернели редкие дома, местами только горка трухлявых бревен напоминала о прежнем строении. Я шел по самому краешку улицы, так как центр занимала одна сплошная лужа. В ней растет тростник и плавают лягушки, последние лет десять эта дорога не видела колеса.  В деревне было очень тихо, только шелест крапивы создавал природный фон. Собаки не лаяли- их попросту не было, скотину никто не держал, а куры, если и паслись во дворах, то, видимо, помалкивали.
    Все население деревни  составляли четыре человека. Мой батя- здоровый мужик с огромной бородой от самых глаз до пупа и кулаками как два чайника, баба Нюра, папина соседка, дома их стояли почти окна в окна через дорогу. На другом конце деревни жили однорукий дед с бабкой. У них можно было недорого взять самогон на колгане, а как их зовут, я даже не знаю.
   Долгий июньский закат сгорел уже наполовину, когда я подошел к батиному дому. На массивной двери весел замок. Вот так номер! Я с дороги, пыльный и уставший, а здесь- на тебе! Никто не встречает, баню не топит, не кормит, не поит. Зачем я гостинцы с Москвы тащил? Зачем за три дня телеграмму давал? Может, не дошла? Почта почти не работает, почтальону сюда соваться лишний раз неохота, ведь в деревню даже дороги нет. Лесом, полем, речку вброд…
    Я обошел избу: все двери заперты, ставни закрыты, никаких признаков жизни. Во дворе на амбаре, конюшне и сеновале висят замки. От кого- непонятно, сюда неделями никто не приходит, даже бабульки с окрестных деревень не спешат поделиться новостями. Делать нечего. Попробую до бабы Нюры достучаться. Я перепрыгнул через залитую дорогу и пошел к домику на небольшом пригорке. Облупившаяся  голубая краска на стенах чудесно гармонировала с белесой облезлостью оконных наличников, что на фоне общей вовсе некрашеной разрухи выглядело весьма нарядно.
      Я снял рюкзак, прислонил его к скамейке у входа и прошел за дом. Там, сразу за углом, начиналась поленница. Выбрав инструмент побольше, я вернулся и стал колотить им в дверь. Баба Нюра была туга на ухо, поэтому ни ногой, ни уж тем более рукой в дверь к ней никто не стучал.
Через некоторое время где-то глубоко внутри дома послышались шорохи и скрипы. Ощущение было такое, что дом внутри больше, чем снаружи, так издалека началось движение. Я отложил полено, расстегнул кармашек на рюкзаке и достал плитку шоколада. Исходя из опыта общения с местным населением, маленький презент всегда приходился кстати, хотя поначалу брать его наотрез отказывались. Даже банка тушенки в знак благодарности за оставленную в огороде соседней деревни машину воспринималась как жуткое расточительство с моей стороны и вручалась только после долгих уговоров и просьб. В крайнем случае помогала такая фраза: "Раз вы не берете, так я в следующий раз приеду, а машину у вас ставить не буду!" Вот такой народ, все для людей, ничего для себя.
     Скрипы, шарканье и свисты в легких приближались. Наконец, я услышал, как отворилась дверь в сени, затем что-то лязгнуло на внешней двери и она тихонько подалась вовнутрь. Не выходя на свет, в сумрачных сенях стояла баба Нюра. Чем-то древним пахнуло на меня из дома, застоявшийся воздух старого жилища смешался с пылью славянских преданий  и ароматом отсыревших прошлогодних травяных сборов. Одновременно манящий и пугающий дух.
    Баба Нюра уже много лет ходила, не видя неба. Она не была горбата, но жизнь скрючила ее так, что затылок находился ниже лопаток и, чтобы посмотреть на меня, ей пришлось вывернуть голову назад. При этом руками она могла запросто достать землю, если бы не держала их у самого рта, будто подпирая отвисающую челюсть. Кожа ее от времени приобрела какую-то мертвецкую восковую прозрачность, местами проступив бурыми пятнами, вены черными змейками переползали от сустава к суставу. Щеки ввалились, рот гордо выставил на обозрение последнюю пару желтых зубов, левый глаз затянула катаракта, правый просто выцвел до такой степени, что роговица слилась с мутным белком, и только зрачок плавал в нем, как муха в молоке. Одета баба Нюра была в какие-то тряпки, а голову повязала платком.
-Табе чаво?- спросили она, шамкая.- Чаво стучишь?
- Баба Нюр, здравствуйте. Я сын соседа вашего, Михалыча, вы меня не узнаете?
- Нет. Нету его. Уехал твой Михалыч на рыбалку на пять дней, послезавтра, кажись, обещал воротаться. Вот и сын к нему приехать должен, телеграмму прислал, а Михалыча нет. Зинка- пошталонша  ее мне оставила.
- Баб Нюр, так я его сын, я телеграмму отправлял. Я стал говорить громче, может, старушка меня плохо слышит и от этого не понимает..?
- Нет.
-Что нет?
- Нет и все тут.
 Плохо дело, думаю. Видимо, от возраста помутнение пошло у бабы Нюры. А скоро стемнеет, нужно о ночлеге позаботиться. Отца еще два дня ждать, неплохо бы и столоваться где-то.
- Баб Нюр, а разрешите у вас на сеновале переночевать.
-Нет. Нету у меня ни сеновала, ни койки табе. Поди вон в Хомутовский дом, там и ночуй. Нет у меня места, нету.
   С этими словами, не переступая порог, она потянула у меня из рук шоколадку и проворно скрылась за дверью. Засов вновь лязгнул, и все стихло.
    Я стоял, чувствовал себя полным идиотом. Шоколадки было не жалко, просто чувство какой-то обиды. Разве так встречают? Папа в прошлом году познакомил меня с бабой Нюрой.  Скрюченная приветливая старушонка без признаков маразма, помню, еще в сени ей мешок с овсом приносил, да на огороде часто видел, она полола грядки, не наклоняясь. Неужели не узнала меня? Каждый новый человек в таком месте- это событие, если и приехала родня, так потом обсуждений и переживаний на месяц. Неужели за зиму так поплохела, что не признает? Может, просто склероз? Неадекватная она какая-то, странная.
   Делать нечего, нужно подыскивать себе место ночевки, хорошо хоть спальник в рюкзаке есть, не замерзну. В деревне была пара- тройка брошеных, но еще целых домов, ближайший ко мне- Хомутовский, на который показала баба Нюра. Вероятно, жила там семья Хомутовых, отсюда и название дома. Одев рюкзак на одну лямку, я побрел к унылому строению. Остатки заката были видны сквозь его крышу, дранка местами отвалилась, а где-то просто отсутствовала. Крыльцо утонуло в крапиве, а окна с редкими стеклами украсил развесистый лопух. Щеколды на двери не было, она висела на дверном косяке, по-прежнему запертая замком. Битые стеклянные банки хрустели под сапогом, шелестели школьные тетради. Я нагнулся и подобрал дневник, на обложке написано: "3-а класс, Вера Хомутова", на первой же открывшейся странице стояла жирная двойка по математике. 
     Мебель была частично поломана, а частично перевернута, мало что осталось целым и на своих местах. Платяной шкаф лежал посреди комнаты на полу, этажерка высунулась в окно, стульев целых просто не было, панцирная сетка кровати стояла прислоненной к стене, спинки отсутствовали. Потянул за створку буфета без стекол, из него выкатился граненый стакан, упал на пол и разлетелся на сотню блестящих маленьких кубиков.  Картину дополняла разрушенная печка и ворох старых газет, лежавший  вперемешку с тряпьем.
      Я не без труда задвинул шкаф в дальний угол комнаты, уложил на него сетку от кровати, из этажерки получился высокий столик, а из корпуса от лампового приемника неплохая табуретка,  правда, если я на ней сидел, то столик приходился мне ровно по подбородок.  Собирая весь этот хлам,  я нашел еще два огарка парафиновых свечек, столовый ножик с треснутой ручкой, литровую банку с ржавыми гвоздями, портрет Гагарина в фанерной рамке, старый кирзовый сапог с налипшей грязью и пепельницу с надписью "Трускавец -67".
   Огарок свечи в пепельнице я установил на столе и зажег, достал из рюкзака спальник, распаковал нехитрую еду. Ужинать мне предстояло в одиночестве, что нисколько не портило аппетит. Чесночная колбаса, черный хлеб, бутыль местного портвейна "Анапа" за 33 рубля 50 копеек- что еще нужно усталому путнику в вечерний час?
    Тем временем заметно стемнело, на огонек прилетели несколько мотыльков и стали бестолково суетиться вокруг пламени. Я наелся, пропустил пару походных стаканчиков портвяка, закурил Приму. И захотелось мне культурного досуга, пусть я умотался за день, пусть ноги уже не слушаются, но почитать прессу перед сном- это святое. Газеты, правда, нашлись не самые свежие- "Правда" за 7 июня 1983 года и "Труд", обгрызенный мышами, поэтому дату установить не удалось. Немного побродив по комнате, я нашел "Огонек", ладно, думаю, хоть картинки посмотрю. Минут через десять журнал был пролистан, читать его почему-то расхотелось. Не зная, куда себя деть, я налил еще портвейна, и тут мой взгляд упал на кухонный нож. Он был весь в грязи и поэтому я им ничего не резал, пользовался своим перочинным. Я взял ножик, попробовал на вес и кинул в комнатную дверь. Ножик ударился об нее боком и отскочил. Я попробовал еще раз с тем же результатом, на третий раз нож отскочил от двери и воткнулся прямо в комнатный порог, ручка мелко задрожала на тонком лезвии.
- Вот и славненько, сказал я сам себе. Вытаскивать его было лень, я задул  огарок и лег спать. Тусклый свет уходящего дня еще наполнял комнату, делая очертания предметов расплывчатыми, а я уже сопел, завернувшись в спальник.

    Проснулся я неожиданно- просто выпал из сна, как будто меня кто-то вытряхнул. Я не шевелился, открыв оба глаза, обвел взглядом темную комнату. Предрассветный сумрак заполнял все вокруг, полупрозрачный в центре комнаты, он густел по углам. Никакой полудремы, я включился мгновенно, только не мог понять, что же меня разбудило. Посмотрел на дверь. Она была открыта. В проеме стоял мужчина и смотрел прямо на меня; хотя лица его видно не было, я кожей ощущал этот взгляд. Так смотрит мясник на быка, видя в нем уже котлету, а не живую плоть: сердце еще качает кровь, мозг еще выдает импульсы, но участь уже решена, бычок- просто живая котлета, вырезка, шейка, эскалоп. Мясник уже прикинул, как лучше разделать тушу.
    Он стоял и молча смотрел, потом повел рукой, и я увидел в ней  колун на длинной ручке. Если кто не знает, как встают волосы дыбом, то я вам расскажу. От шеи до макушки на мне зашевелился каждый волосок, будто провели гребнем против шерсти, страх вогнал мышцы в судорожное оцепенение, я не мог пошевелиться, и даже вздохнуть было невозможно. Мысли отсутствовали, потом резко вернулось сознание, голова бешено заработала; откуда, не знаю сам , я понял, что мужику нужно не мое тело,- он порубит его на куски, но дело на этом не кончится, ему нужна моя Душа! В этот момент наступил кризис судороги, и мое тело снова заработало. С бешеным сердцебиением я выпрыгнул из спальника, мужчина сделал шаг в комнату, но что-то его ударило в грудь, и он отлетел метра на два, устояв на ногах. В это время я схватил кирзовый сапог и запустил им в мужика. Сапог, пролетев комнату по диагонали,  попал в косяк и рухнул на пол.
 Мужик снова сделал шаг вперед, и снова был откинут неведомой силой.  И тут меня осенило! Он не может переступить через торчащий в пороге нож!
      Подняв вверх правую руку, я сложил три пальца в щепоть; только я этой щепотью клюнул мужика в лоб, прохрипев севшим голосом: "Во имя Отца…", как тот сорвался с места и с жутким грохотом помчался в сени, где и пропал…
     Я нашел себя ранним утром, именно нашел, очнувшись от какого-то забытья. Сидя в оконном проеме, я был закутан в спальный мешок. Мозг решил отдохнуть после стресса и тихонько выключился. Пошарив по карманам, нащупал мятую пачку сигарет и закурил. Дым заполнил легкие и заставил сердце биться чаще, оцепенение плавно отступило.
-Не, сказал я сам себе, такого быть не может, ну что за бредятина! Фу! Все приснилось…
Заметно посветлело, предметы в комнате были хорошо различимы, я заметил  кирзовый сапог, который лежал прямо у двери.  Точно помню, что оставил его вечером у кровати! Сердце забилось неприятно часто, не став вдаваться в подробности, я собрал свои пожитки и вылез в окно. Никакая сила в тот момент не заставили бы меня выйти через сени.
   Ноги сами понесли на другой конец деревни к дому Однорукого. Солнце стояло уже довольно высоко, был, наверно, восьмой час.
   Однорукий выходил из нужника и встретил меня, поправляя порты и радостно крича:
-О, Саня, етить твою! Здорово!
-Здравствуйте.
-Мать, а мать,-обращаясь к жене.- Глянь, к Михалычу сын приехал!
 И, обращаясь ко мне:
-Да ты проходи, проходи, самоплясу будешь?
-Да, не помешает.
Однорукий был не столько рад мне, сколько моим деньгам, ведь я всегда брал у него самогонки и в деревне попить, и в Москву отвезти.
Через минуту я сидел за столом, а передо мной стояли граненый стакан и потертая тарелка со вчерашней вареной картошкой. Композицию довершал соленый огурец.
- Ты пробуй, что смотришь? Вот я тебе на анисе принесла. Жаль, батя твой уехал, ну да ничего, завтра воротается.
Я опрокинул четверть стакана и закурил.
- Ты на машине приехал или утренним автобусом?
- Я вчерашним вечерним, до Рудницы, а сюда пешком.
Хозяева настороженно переглянулись.
- Как, вечерним?...  Как, пешком? А ночевал-то где?
- В доме Хомутовых. Меня баба Нюра даже на порог не пустила.
Однорукий озабоченно почесал плечо с пустым рукавом, хозяйка недовольно насупилась.
Тем временем я закусывал, в стакан подлили самогонки.
- Какая баба Нюра?- спросил однорукий.
- А их что, тут много? Та, что напротив отца живет. Просился к ней на сеновал, не пустила. Отправила в развалюху соседнюю, иди, говорит, там и переночуешь.
-Так мы же бабу Нюру того!...
-Чего того?
- Еще в прошлом годе перед Покровом на Гороховку снесли.
- Куда снесли?
- На кладбище Гороховское, преставилась баба Нюра.
- Не понял.., я ж с ней вчера… Так ведь… и шоколадку сперла…ведьма!
Все разом приумолкли, только мушка нервно стучала о стекло. Хозяйка шумно вдохнула, повернулась лицом в Красный угол и стала часто креститься, бормоча молитвы. Однорукий сидел опустив глаза, самогонка грелась. После такой ночки не грех с самого утра начинать, поэтому я потянулся за стаканом.
- В Хомутовском  доме ночевал? -вдруг очнулся Однорукий.
- Да, в нем.
- И что, все в порядке с тобой ноныча?- он приподнял голову и прищурил глаз.
- Да не так, чтобы очень. Я опрокинул стакан и рассказал хозяевам о ночном приключении.
Закурили. Зелье начинало действовать, отгоняя прочь ночной кошмар. По небу плыли редкие облачка, курица клевала мусор во дворе. Как будто ничего и не было.
Хозяйка отбила несколько поклонов и повернулась к нам.
- Нечисто там.
- Знамо дело, нечисто,- подтвердил Однорукий.- С тех пор, как Васька Хомут жену порубал…
- А что там произошло?
- Да лет восемь-девять назад Дочка ихивая- Верка в город уехала, на учебу. Васька без работы сидел, пил. Допился, что стал чертей гонять, а потом раз,- и тихо у них. День, другой, ну мы с мужиками пошли, а самим- то ой, как страсть! В сенях кровищи! В комнате лежит жена васькина зарубленная, а Василий сам- на чердаке, свил петельку да того, только сапогами качает от сквозняка.
     Батюшки у нас отродясь не было, так, не отпевая , и схоронили на огороде. Зимой было, глубоко не закопали…
- А что на Гороховке не стали?
-Так там церква и поп. Он не позволил на святой земле самоубивца хоронить.
-А за что же Василий жену зарубил?
- Так ни за что, черти ему напели, поди, не опохмелила мужика…
- Какие черти,- оживилась хозяйка.- Гулял он с дочкой бабы Нюры, гулял, гулял, да не жанился. Жанился на Зинке Кружкиной. А она, Нюрка, ведьма старая, его наколдовала, чтоб он от Зинки- то ушел. Все дочь свою под него подкладывала. Вот он пить-то и стал, поди, поживи меж двух огней… Хотя без чертей, пожалуй, не обошлось.
- Как ни крути, только года два, как Васька стал по деревне ночью шастать. Бывало, и к нам под окна приходил.  Постоит молча, посмотрит, но к дому близко не идет.
-А вы что же?
- Что мы? Иконы на окна ставим, лампады запаливаем и молимся, молимся… Там глядишь,  рассвет, Васька сам и пропадет.
- Не заскучаешь с вами. Самим-то не страшно?
- Еще как страшно, только что поделать? Уехали бы, да некуда. Здесь родились, выросли, здесь и помирать.
- А ты, милок, смотри, осторожней. Разозлил ты его, в доме переночевал без спросу у хозяина. Мож, ещё и прихватил чего с собой?
-Да вы тут с ума посходили, какого хозяина, он уже сколько лет как откинулся?
- А ты не шуми, сам-то с кем ночью воевал, не с ним ли? Мы ему не гадим, а он нас не трогает. Вот так и живем, по- другому нельзя.
    Зашибись. Я купил литр отменной самогонки, договорился с Одноруким о ночлеге и пошел прогуляться на речку. В голове приятно шумело, солнышко не пекло, а ласково гладило плечи.
    Как же оно так вышло, размышлял я. Само происходящее не укладывалось в голове, это в наш-то век, когда какие-то корабли что-то где-то бороздят, здесь такое творится! Ну просто тридевятое царство. Понимая, что всего этого быть в принципе не может, я все-таки пытался хоть как-то объяснить произошедшее самому себе.
     Ну хорошо, пусть дом нечистый, пусть там сидит этот упырь, но почему он не смог ко мне подойти, почему не изрубил, что его удержало? Неужели и вправду кухонный ножик? Так я дошел до речки- тихая, с каменистым дном, она бежала издалека и в такие же дали уносилась, год от года то замерзая, то оттаивая, плела она свои хитрые изгибы в прибрежных холмах.
     Я уж собирался перейти реку вброд, как вдруг вспомнил одну старую историю…
      Еще моя прабабушка рассказывала, мол, у них в деревне была ведьма. Все ее недолюбливали, но в глаза ничего не говорили. Однажды эта ведьма пришла в избу, где собрались молодые девки, среди них была и моя прабабушка. Кто-то ради шутки воткнул в порог ножик, так эта ведьма несколько раз пыталась уйти, да не могла, разворачивалась и начинала новый разговор. Длилось это несколько часов. Потом она сказала девчонкам: "Выпустите меня, девоньки, уж больно по нужде охота". Как только нож вынули из порога, ведьма пулей из хаты вылетела.
     Может, в этом дело? Может, ножик и спас меня? Скорее бы батя вернулся, уж он- то в этом деле разберется…
Осторожно ступая по камушкам, я перешел брод и сел на сухую песчаную отмель на том берегу. Нервная нагрузка прошлой ночи начала сказываться, самогонка тоже не прошла даром, я стал клевать носом и вскоре уснул. Сколько так проспал, не знаю, но, видимо, долго. День близился к закату, когда я открыл глаза. Очень хотелось кушать, и в желудке, и в голове шумело, но и там, и там по- своему. Поднялся, вышел на середину речки и умылся прохладной водой, сознание малость прояснилось. Нужно было что-то съесть и подготовиться к ночлегу, неизвестно, что Василий выкинет этой ночью…
   От одной мысли о таком визитере мне стало не по себе. Ну ничего, завтра батя вернется и все наладится.
     Однорукий встретил меня как прежде приветливо, хозяйка угостила вареной картошкой с огурцами, я от себя презентовал банку тушенки и хлеб. Поужинали, разговор как-то не клеился, в воздухе висело томительное ожидание чего-то нехорошего, но вслух сказать никто не решался. Хозяевам неловко было выставить меня на сеновал, но и оставлять в доме они явно не хотели.
Я это прекрасно понимал и начал собираться.
- Пойду, пожалуй на бок.
-  Вот, правильно, иди милый, иди, там на сеновале и отдыхай, поздно уже, поди, умаялся за день. Я  и спальник твой туда отнесла, и рюкзачок. Фонарика вот только нет, да не беда, так дойдешь…
Как только я переступил порог, дверь захлопнулась, чуть не стукнув мне по пяткам, и была заперта на скрипучий засов.
   Звезды уже выползли на темнеющее небо, за лесом медленно угасал день. Тишина смешалась с вечерним туманом и затопила окрестные луга. Бесшумно скользнула ночная птица и скрылась за ветвями огромных лип. Я закурил, сеновал находился прямо напротив меня, нужно пройти через двор и скользнуть в сумрак через неприкрытую дверь. Но сделать это было весьма нелегко. А вдруг он уже там и поджидает меня?
    Пока я размышлял, роняя пепел, с другого конца деревни, оттуда, где стоял дом Хомутовых, раздался тяжелый стон. Хоть и далеко, но вполне отчетливо. Я пулей влетел на сеновал, захлопнул дверь и вогнал в землю перочинный ножик по самую рукоятку.
    Ни дощатого пола, ни запора на двери в помещение не было. Остатки прошлогоднего сена клоками разбросаны по углам, справа от двери возвышалась куча какого-то деревенского хлама. . Поперек сеновала лежала старая оглобля, я схватил ее и подпер дверь. Убежище весьма ненадежное, если вообще в таких случаях могут быть надежные убежища.
    По горке мусора я забрался под стропила и, найдя щелку между досками, стал наблюдать через нее за двором. После дневного отдыха спать совсем не хотелось, сердце часто стучало где-то в районе пересохшего горла. Ничего не происходило.
     Прошел час, порядком стемнело, кошка бесшумной тенью скользнула на чердак дома. Я по-прежнему сидел под стропилами, изредка меняя положение тела, и старался не шуметь, наверное, и дышал-то через раз. Очень хотелось поскорее увидеть рассвет.
     Посмотрел на часы: перевалило за полночь. Может, и не придет никто, может, зря я сижу на этом насесте? Как же долго тянется время! А может, оно и вовсе остановилось? 
     Спустя бесконечность что-то привлекло мое внимание. На дороге перед домом сумрак как бы стал еще темнее, какие-то пятна черноты сползались в одну большую кляксу.  Толком разобрать, что происходит, я не мог, слишком размазанным было происходящее. Странная тоска наполнила меня, казалось, что все светлое, что есть в мире, пропало, даже следа не осталось от радости и жизни, а вокруг сгущаются тлен и смерть. Неведомое и страшное существо желает выпить мою суть и уже ухватило за Душу своими мертвецки холодными лапами. Впору завыть и сунуть шею в петлю.
     Тем временем у самой калитки во двор из темноты медленно сложился силуэт сгорбленной старухи. Она ухватилась за штакетину и внимательно рассматривала дом и сеновал.
- Баба Нюра!
Ведьма водила головой из стороны в сторону, как будто высматривала что-то за оградой. Наконец развернулась к сеновалу, задрала голову и посмотрела прямо на конек крыши. У меня мурашки пошли от ушей до самых пяток, дыхание остановилось. Баба Нюра осклабилась беззубым ртом, словно обрадовавшись чему-то, и погрозила крючковатым пальцем в мою сторону. Тут я и вовсе чуть не свалился с перекладины, а она, развернувшись, похромала к своему дому.
   Все, теперь жди беды, сейчас и Василий за ней притащится. Силуэт ведьмы растворился в темноте. Руки и ноги ослабели, капелька холодной испарины побежала по лбу.
    Удар был такой силы, что вздрогнул весь сеновал. Я ухватился за стропилину, ногти оставили след на сухом дереве. Второй удар вынес толстую доску из массивной старой двери, третий сорвал ее с петель и повалил  внутрь. На пороге стоял упырь, сжимая в руке колун. Мне даже показалось, что топорище обильно перемазано кровью, хотя рассмотреть детали в темноте было невозможно.
    Смердящий запах гнилого мяса исходил от него, холодом тянуло от этого существа, я остро ощутил, что еще немного, и оно утащит меня в свою нору  на той стороне, откуда уже нет возврата. Силы оставили меня, и я рухнул прямо ему на голову, придавив к земле. Что-то хрустнуло, упырь издал булькающие звуки, захрипел, а я со всех ног пустился бежать, сам не знаю куда. Деревья и развалины домов мелькали от меня справа и слева, легкие готовы были разорваться, сердце работало с частотой пулемета. Выбежав на обрыв, я споткнулся и покатился прямо на заливной луг, изодрал о кусты лицо, руки и одежду, но даже не заметил этого. Впереди была река и брод. Не снижая темпа перемахнул через это препятствие и поднялся на невысокий берег, только здесь я смог остановиться и перевести дух.
    С той стороны из кустов послышался треск, в темноте было плохо видно, но о происходившем несложно догадаться… Через мгновенье Василий выпал из зарослей, что-то рыча. Он бросился в реку, вода доходила ему до пояса, но вурдалак пер, как танк. Ступив на берег, он вдруг остановился и что-то подобрал с песка. Я уже хотел бежать дальше, но в последний момент разобрал, что у него в руках! Это была бутылка с самоплясом, которую я днем забыл на отмели, когда задремал!
   Василий зубами сорвал пробку, понюхал и присосался к горлышку. Колдырь и после смерти остается колдырем! Я тихонько стал отползать в кусты, а упырь тем временем будто забыл о моем существовании, отпив раз, он утерся рукавом, потом еще раз приложился и, повернувшись, побрел в сторону деревни.
   Какое облегчение я испытал,- не передать словами! Лежа на мокрой от росы траве, я глядел в звездное небо и пытался отдышаться. Смерть прошла мимо, только чиркнув меня своим крылом или косой, кому как больше нравится. Широкая спина упыря скрывалась в редеющем сумраке на том берегу, он мерно помахивал бутылью в такт шагам. В тишине даже показалось, что он напевает себе под нос : «Сотня юных бойцов…».
    Я лежал, пока не замерз. Встав, весь мокрый, поспешил к дому Однорукого- теперь я знал, что делать.
   Хозяева, видимо, еще спали, если можно спать в такую ночь. Я начал без стеснения колотить в окна и дверь.
- Что случилось?- хозяйка высунулась из открывшегося окошка.- Васька ушел?
- Ушел, открывай давай, быстро! Хорош дрыхнуть!
- Вот нелегкая!- проворчала она и исчезла в доме.
Как только скрипнул засов, я толкнул дверь от себя, прошел на кухню и вытряхнул все столовые ножи из ящиков.
- Еще в доме есть?- спросил я Однорукого, показывая на горку ножей.
- Есть.
- Неси быстрее.
Я ссыпал блестящую горку в подвернувшийся пакет, схватил топор, стоящий у печки, и поспешил во двор. Там, за сеновалом, стоял старый грузовик. Колеса его давно были спущены и вросли в землю, борта прогнили, фар не было. Заглянув в кузов, я нашел две пластиковые канистры и, пробив топором бак, наполнил обе вонючей желтой солярой. Однорукий принес несколько ножей.
- Пойдешь со мной?
-Не-е.
 Он не спросил, куда, видно, догадался, даже сделал шаг назад.
С канистрами в руках и топором под мышкой я повернул к дому Хомутовых. Заметно рассвело, даже птицы оживились. Я спешил, сам не знаю, отчего, просто нервы. Не доходя примерно сто метров до дома, я поставил канистры на дорогу и пошел в сторону. Там, на старых огородах, успел подняться молодняк. Выбрав осинку потолще парой ударов повалил ее на землю. Быстро очистил от веток, соорудил кол.
    Дом Хомутовых был тих и мрачен, что-то недоброе таилось в этих стенах. Пристроив канистры под окном, я достал из кармана пакет с ножами. Стараясь не шуметь, стал обходить дом, втыкая ножи во все оконные проемы и дверные пороги.  Самый большой ножик я воткнул в крыльцо. Затем, взяв кол и топор, отправился за дом на огород. Там, в зарослях лопухов, пришлось немного побродить, прежде чем нашелся осевший могильный холмик без креста.
      Что есть силы всадил я кол в землю и начал забивать его топором. Сначала все шло как по маслу, но на полуметре кол уперся во что-то твердое. Я стал бить сильнее, даже пот на лбу выступил, и вот кол словно провалился в пустоту, под землей что-то чавкнуло, и в тот же миг из дома донесся протяжный вой. Тут я понял, как кровь стынет в жилах, это не зверь воет и не человек, это ОНО, то, у чего нет имени, то, что ждет нас на ТОЙ стороне…
    Сделав еще несколько ударов, бросил топор и поспешил к дому. Зажигалка была всегда при мне. Я открыл одну канистру и зашвырнул в окно, снял с себя майку, облил её из второй канистры, затем заткнул ей горлышко, поджёг и зашвырнул в крытый двор.
     От нервного напряжения меня всего трясло, губы пересохли. Я отошел на дорогу,  дым уже валил не только из двора, но и из окон. Старое сухое дерево быстро занялось и трещало, бросая искры.
     Закурил. Солнце первыми лучами осветило верхушки деревьев. В этот момент в доме послышался грохот и крики. В оконный проем я увидел упыря, он горел, как свечка и метался по комнате не в силах вырваться за пределы дома. Завывая, он бился в невидимую стену, но надежно был заперт ножами. Почему-то стало смешно, я уселся на траву и наблюдал редкую картину, можно сказать, из первого ряда, я смеялся от счастья, от облегчения, от радости, что увидел рассвет. Василий упал и больше не поднимался, через полчаса упал и дом. Превратившись в огромный костер, он еще долго догорал, затянув дымом всю деревню.
     Я не стал досматривать второй акт, а побрел по дороге к батиному участку. Присев на ступеньку, прислонился спиной к двери и сразу заснул.

   Было тепло и хорошо, шуршала листва над головой. Я проснулся потому, что батя тряс меня за плечо.
- Ты это чего, сынуля, здесь полуголый спишь?
- Ой, батя, здорово, ты уже приехал?
- Ну, как видишь, приехал. А ты здесь давно? Э-э, а что ты такой седой-то стал? Не по годам тебе еще…

2.10.2008.